Великая Матерь

Радж-Раджесвари — Всемогущая Матерь. Тебе поет индус древности и индус наших дней. Тебе женщины приносят золотые цветы и у ног Твоих освящают плоды, укрепляя ими очаг дома. И, по­мянув изображение Твое, его опускают в воду, дабы ничье нечистое дыхание не коснулось Красоты Ми­ра. Тебе, Матерь, называют место на Белой Горе, никем не превзойденное. Ведь там встанешь, когда придет час крайней нужды, когда поднимешь Дес­ницу Твою во спасение Мира и, окружася всеми вихрями и всем светом, станешь как столб простран­ства, призывая все силы далеких миров.

Разрушаются старые храмы, раскалываются ко­лонны, и в каменных стенах впились снаряды не­другов.

«В Гоа приставали португальские корабли. На высоких кормах каравелл золотом сверкали изоб­ражения Мадонны и Ее великим именем посыла­лись ядра в святилище древности. Португальски­ми снарядами раздроблены колонны Элефанты.

"La Virgen de los Conquistadores!" (исп. — Ма­донна конкистадоров (букв. — завоевателей).

В Севилье, в Алькасаре (Алькасар — замок в Севилье, откуда в 1492 году отправилась экспедиция Колумба, результатом ко­торой стало официальное открытие Америки) есть старая картина Алексо Фернандеса, носящая это название. В верх­ней части картины, в сиянии облаков небесного цвета, стоит Пресвятая Дева с кроткой улыбкой, и под Ее широким плащом собрана и охранена толпа завоевателей. Внизу волнуется море, усеянное гале­онами и каравеллами, готовыми к отплытию в да­лекие страны на чужие земли. Может быть, это те же корабли, которые будут громить святилище Элефанты, и кроткой улыбкой Всеблагая Дева прово­жает завоевателей, точно и она сама с ними вос­стала на разрушение чужих накоплений. Это уже не грозный Илья Пророк или мужественный Миха­ил, постоянные воины, но Сама Кроткая подвигну­та в народном сознании к бою, точно бы Матери Мира достойно заниматься делами человекоубий­ства».

Мой друг возмущается. Он говорит: «Посмот­рите, вот одна из самых откровенных картин. Чи­тайте в ней всю современную психологию. Посмот­рите на это самомнение. Они собрались захваты­вать чужое достояние и приписывают Богоматери покровительство их поступкам. Теперь сравните, на­сколько различно настроение Востока, где Благая Гуаньинь закрывает своим покрывалом детей, защи­щая их от опасностей и насилия».

Другой мой приятель защищает психологию За­пада и тоже ссылается на изображение как на ис­тинный документ психологии каждой современно­сти. Он напоминает, как в картинах Сурбарана или Холбейна Пресвятая Дева закрывает своим покры­валом верных, к Ней прибегающих. Из изображе­ний Востока он приводит на память страшных идамов, рогатых, увешанных ужасными атрибутами. Он напоминает о пляске Дурги на человеческих телах и об ожерельях из черепов.

Но носитель Востока не сдается. Он указывает, что в этих изображениях нет личного начала, что кажущиеся страшные признаки есть символы не­обузданных стихий, зная силу которых, человек понимает, что именно надо ему одолеть. При этом лю­битель Востока указывает, что элементы устраше­ния применялись всюду и не меньшее пламя и не меньшие рога демонов изображались в аду на фрес­ках Орканья во Флоренции. Всякие ужасы в изоб­ражениях Босха или сурового Грюневальда могут поспорить со стихийными изображениями Востока. Один любитель Востока ставил на вид так назы­ваемую Турфанскую Мадонну и предполагал в Ней эволюцию богини Маричи, которая, будучи раньше жестокой пожирательницей детей, постепенно прев­ратилась в заботливую хранительницу их, сделав­шись духовной спутницей Кувера, бога счастья. Вспоминая об этих благих эволюциях и добрых стремлениях, было указано на обычай, до сих пор существующий на Востоке. Ламы всходят на вы­сокую гору и для спасения неведомых путников разбрасывают маленькие изображения коней, дале­ко уносимые вихрем. В этом действии есть бла­гость и самоотречение.

На это любителю Востока было сказано, что Прокопий Праведный в самоотверженности отвел каменную тучу от родного города и всегда на вы­соком берегу Двины молился именно за неведомых плавающих. И было указано, что и на Западе мно­гие подвижники променяли, подобно Прокопию, свое высокое земное положение на пользу мира. В этих подвигах, в этих актах молитв «за неведомых, за несказанных и неписанных» имеется тот же вели­кий принцип анонимности, того же познания пре­ходящих земных воплощений, который так привле­кателен и на Востоке.

Любитель Востока подчеркивал, что этот прин­цип анонимности, отказа от своего временного имени, такое начало благостного, безвестного даяния на Востоке проведено гораздо шире и глубже. При этом вспомнили, что художественные произведения Востока почти никогда не были подписаны, так как даяние сердца не нуждалось в сопроводительной записке.

На это ему было замечено, что и все византий­ские, старые итальянские, старые нидерландские, рус­ские иконы и прочие примитивы также не подпи­саны. Личное начало стало проявляться позже.

Заговорили о символах Всемогущества и Все­ведения, и оказалось опять, что те же самые сим­волы прошли через самые различные сознания. Раз­говор продолжался, ибо жизнь давала неиссякаемые примеры. На каждое указание с Востока следовал и пример Запада. Вспомнили о белых керамико­вых конях, которые кругами до сих пор стоят на полях Южной Индии и на которых, как говорят, женщины в тонких телах совершают полеты. В ответ встали образы валькирий и даже современ­ное выделение астральных тел. Вспомнили, как тро­гательно женщины Индии украшают каждый день порог своего дома новым узором — узором бла­гополучия и счастья, но тут же припомнили и все узоры, вышитые женщинами Запада во спасение дорогих их сердцу.

Вспомнили Великого Кришну, благого пастуха, и невольно сравнили с древним образом славянско­го Леля, тоже пастуха, сходного во всем с индус­ским прототипом. Вспомнили песни в честь Криш­ны и Гопи и сопоставили их с песнями Леля, с хо­роводами славян. Вспомнили индусскую женщину на Ганге и ее светочи во спасение семьи и сопос­тавили с венками на реке под Троицын день — обычаем, милым всем славянским арийцам.

Вспомнили заклинания и вызывания колдунов Малабарского берега и совершенно такие же дей­ствия и у сибирских шаманов, и у финских ведьм, и у шотландских ясновидящих, и у краснокожих кол­дунов.

Ни океаны, ни материки не изменяли сущности народного понимания сил природы.

Вспомнили тибетскую некромантию и сопоста­вили с черной мессой Франции и с сатанистами Крита...

Противопоставляя факты, незаметно начали говорить об одном и том же. Кажущиеся проти­воположения оказались совершенно одинаковыми ступенями различных степеней человеческого со­знания. Собеседники изумленно переглянулись — где же этот Восток и где же этот Запад, кото­рый так принято противопоставлять.

Третий, молчаливый собеседник улыбнулся. А где же вообще граница Востока и Запада, и не странно ли, что Египет, Алжир и Тунис, находя­щиеся на юг от Европы, в общепринятом пред­ставлении считаются уже Востоком. А лежащие от них на Восток Балканы и Греция оказывают­ся Западом.

Припомнилось, как, гуляя на берегу океана в Сан-Франциско с профессором литературы, на­блюдая солнечный закат, мы спросили друг дру­га: «Где мы, наконец, находимся, на крайнем За­паде или на крайнем Востоке?». Если Китай и Япония по отношению к ближневосточной Малой Азии уже считаются Дальним Востоком, то, про­должая взгляд в том же направлении, не окажет­ся ли Америка с ее инками, майя и краснокожи­ми племенами крайним Востоком? Что же тогда делать с Европой, которая окажется окруженной «Востоками» с трех сторон?

Припомнили, что во время русской революции финны считали Сибирь своею, ссылаясь на пле­менные тождества. Припомнили, что Аляска поч­ти сливается с Сибирью и лик краснокожего в сравнении со многими монголоидами является по­разительно схожим с ликом Азии.

Как-то случилось, что на минуту все суеверия и предрассудки были отставлены противниками. Пред­ставитель Востока заговорил о Сторучице право­славной церкви, и представитель Запада восхищал­ся образами многорукой, всепомогающей Гуаньинь. Представитель Востока говорил с почитанием о золототканом платье итальянской Мадонны и чув­ствовал глубокое проникновение картин Дуччио и Фра-Анжелико, а любитель Запада отдавал почте­ние символам Всеокой, Всезнающей Дуккар. Вспом­нили о Всескорбящей. Вспомнили о многообразных образах Всепомогающей и Вседающей. Вспомни­ли, как метко вырабатывала народная психология иконографию символов, и какие большие знания остались сейчас нечеткими под омертвелой чертою. Там, где ушло предубеждение, и забылся рассудок, там появилась и улыбка.

Как-то облегченно заговорили о Матери Мира. Благодушно вспомнили итальянского кардинала, ко­торый имел обыкновение советовать богомольцам: «Не утруждайте Христа Спасителя, ибо Он очень занят; а лучше обращайтесь к Пресвятой Матери. Она уже передаст ваши просьбы куда следует».

Вспомнили, как один католический священник, один индус, один египтянин и один русский зани­мались исследованиями знака Креста и каждый искал значение креста в свою пользу, но с тем же всеобъединяющим смыслом.

Вспомнили мелькнувшие в литературе попытки объединения слов «Христос» и «Кришна» и опять вспомнили об Иосафе и о Будде (христиан­ское сказание о Святом Иосафе (Иосафате) являет­ся трансформированным переосмыслением легенды о Будде), но так как в этот момент всеблагая рука Матери Мира отстранила все предубеждения, то и беседа протекала в мир­ных тонах.

Любители Востока и Запада вместо колючих противопоставлений перешли к строительному вос­становлению образов.

Один из присутствующих вспомнил рассказ од­ного из учеников Рамакришны, каким почитанием пользовалась жена Рамакришны, которую по индус­скому обычаю называли Матерью. Другой распро­странил значение этого слова к понятию «материя матрикс»...

Образ Матери Мира, Мадонны, Матери Кали, Преблагой Дуккар, Иштар, Гуаньинь, Мириам, Бе­лой Тары, Радж-Раджесвари, Ниука — все эти благие образы, все эти жертвовательницы собрались в беседе, как добрые знаки единения. И каждая из них сказала на своем языке, но понятном для всех, что не делить, но строить нужно. Сказала, что при­шло время Матери Мира, когда приблизятся к зем­ле Высокие Энергии, но в гневе и в разрушитель-стве эти энергии вместо сужденного созидания да­дут губительные взрывы.

В улыбке единения все стало простым. Ореолы Мадонны, такие одиозные для предубежденных, сде­лались научными физическими излучениями, дав­ным-давно известными человечеству аурами. Осуж­денные рационализмом современности символы из сверхъестественного вдруг сделались доступными исследованию испытателя. И в этом чуде просто­ты и познания наметилось дуновение эволюции Истины.

Один из собеседников сказал: «Вот мы гово­рим сейчас о чисто физических опытах — а ведь начали как будто о Матери Мира». Другой вы­нул из ящика стола записку и промолвил: «Совре­менный индус, прошедший многие университеты, обращается так к Великой Матери, самой Радж-Раджесвари:

Если я прав, Матерь, Ты все:

Кольцо и путь, тьма и свет, и пустота,

Голод, и печаль, и бедность, и боль.

От зари до тьмы, от ночи до утра, и жизнь и смерть,

Если смерть бывает — Все есть Ты.

Если Ты — все это, тогда и голод, и бед­ность, и богатство

Только преходящие знаки Твои.

Я не страдаю, я не восхищаюсь,

Потому что Ты — все, и я, конечно. Твой.

Если Ты все это показываешь смертным,

То проведи. Матерь, меня через Твой свет

К Нему — к Великой Истине.

Великая Истина нам явлена только в Тебе.

И затем ввергни куда хочешь мое бренное тело.

Или окружи его золотом богатства.

Я это не буду чувствовать.

Ибо с Твоим светом я познаю сущее,

Ибо Ты есть Сущее — а я Твой.

Значит, я в Истине!»


Третий добавил: «В то же время на другом кон­це мира поют:

Матерь Света в песнях возвеличим!

а старые библиотеки Китая и древне-среднеазиат­ских центров хранят с далеких времен гимны той же Матери Мира».

На всем Востоке и на всем Западе живет образ Матери Мира и глубокозначительные обращения посвящены этому высокому Облику.

Великий Лик часто бывает закрытым, и под этими складками покрывала, сияющего квадрата­ми совершенства, не кажется ли тот же Единый Лик общей всем Матери Сущего!

Мир миру!